Продолжение предыдущего...

Роберт Лиснянский.
Наташа узнала о его смерти, будучи в Питере, на Мойке - 12, где снимала документальный фильм. Как-то наложилось - февральский вечер, умирающий Пушкин, тот же день и час, суета вокруг софитов, повторы и интервью... и звонок на мобильный от Толи.
В Пулково к самолету приехал Городницкий. Привез стихи. Только что родившиеся. Посвященные Роберту Лиснянскому. Талантливому и очень чувствительному человеку, человеку бурной и безолаберной судьбы. Стихи, охватившие в четырех строфах всю его жизнь, стихи, удивительно точно передавшие ощущение от этого человека....

и еще - умирает поколение наших родителей.
мы следующие...

в догонку...

а вот какой Наташа сама человек в исполнении Толи Контуша

Посреди моей жизни

Она стоит посреди моей жизни в жутком домашнем халате и пляжных тапочках на босу ногу, разговаривая уже второй час по телефону с кем-то из знакомых. Она говорит так, стоя посреди моей жизни в потертом халате, наспех наброшенном на голое тело, а я лежу в углу на скверном матраце, упираясь ногами в холодильник, и вижу оттуда только край нашего стола и край ее халата с бескрайними возможностями за ним. Ее колготки, лифчики и трусы валяются по всей квартире, как после удачной попытки изнасилования, и ее гости иногда с любопытством наталкиваются на них, пытаясь выяснить, на чем это они просидели весь вечер. Ее гости, в последнее время они приходят не так уж часто, не чаще чем три раза в день; они долго и настойчиво звонят, потом шумно раздеваются в прихожей, перешагивают через меня, не снимая ботинок, садятся к столу и сытно едят, роняя на меня вилки и хлеб, а она мечется между ними и плитой, все подкладывая и подкладывая.
Потом кто-нибудь из гостей остается ночевать, и мы снова спим на кухне, и страдающая бессонницей пожилая соседка - близкая подруга ее мамы, почти член семьи - приходит поправить нам одеяло, и ужасается, когда застает нас совершающими половые движения, но одеяло все равно поправляет; а утром ей звонит из Америки папа, и она громко говорит с ним по телефону в предрассветной тишине посреди моей жизни, а я потом долго не могу заснуть, а потом засыпаю, и сплю, и сплю, а когда просыпаюсь, ее подруги, томные, накрашенные, выспавшиеся - у нее много подруг - уже пьют чай над моей головой, и мне становится стыдно, что я, сонный, лежу под их тонкими, нежно пахнущими ногами, и я остаюсь в постели, и лежу, а они пьют чай, и пьют, и пьют, и я так и не успеваю собрать матрац до обеда. В обед мне иногда удается проскочить в туалет, но принять душ у меня обычно не получается, потому что в это время обычно приходит ее хор - она руководит детским хором - и кому-то из девочек обязательно нужно помыть руки, потому что они не приучены петь грязными руками, их так воспитали, и я только успеваю пробраться обратно к себе на матрац, обмотавшись полотенцем, а они начинают петь, а это человек двадцать пять, а у нас две комнаты, а пришедший с ними ансамбль начинает играть на различных музыкальных инструментах, и у меня начинают дрожать руки, и сбивается прицел, и я уже ни в кого не могу попасть из своей „Беретты“.

Посреди моей жизни она внезапно начинает готовить новые, невиданные человечеством, блюда, которые пахнут так, что случайно севшие к нам на окно воробьи камнем падают вниз, как попавшие в полосу поражения ипритом. Посреди моей жизни она любит запустить стиральную машину по ночам, и я тогда забываю, что пытался заснуть, и трясусь, как будто еду сто двадцать по Пушкинской, а она идет в душ и включает горячую воду с такой силой, что ее рев заглушает грохот воды, спускаемой в туалете ее тетей из Баку, которая что-то съела.
Потом она возвращается и вываливает белье в тазик, стоящий у моей щеки; она никогда не развешивает белье после стирки, и оно по несколько дней лежит у меня под носом огромными, уже начинающими попахивать, кучами. Ее мама, когда приходит к нам вечером, делает это вместо нее; она думает, что так помогает нам, и зажигает яркий свет, который бьет мне в лицо, поднимает шторы, широко распахивает балконную дверь и развешивает свои трусы вперемежку со моими, не обращая внимания на соседей, а потом раскладывает гладильную доску прямо над моей головой и начинает гладить, иногда разливая на меня воду, а потом случайно упускает на меня утюг, и утюг падает, и я понимаю, что моя жизнь закончилась прямо здесь, посреди моей жизни.

зы
слышано давно от автора в черновике на старой даче под одессой, (кто еще помнит двенадцатый фонтан?), на той старой развалившейся даче, что каждый год становилась все ближе и ближе к Черному морю, сползая с с обрыва вместе целым семейством себе подобных, в том чуть ли не в 91-м, когда "убогие дядьки" - именно так Толя объяснял малолетнему сыну развал, когда я просто бы не вернулся бы в Питер, если б.... сейчас вошло в его книжку.

вот, бля, жизнь проходит...и вообще, я как-то охватил памятья послединие 15 лет, что мы знаем друг друга, про то, что она "мой любимый еврей", как я ее всегда называл, как сейчас слились в одно - она и ее папа, как он очень звал меня к себе работать, а у меня были совсем другие приоритеты, как я раз в год видел Мишку, ее сына, с самого беременного момента, как Толя устроил просто "мыльную оперу" в прошлом году, и она мне сразу позвонила, как она была первой, кому я позвонил, когда ее школьная подруга, в тот момент - моя жена...вообщем, подробности не для здесь и тут.... вот, бля, жизнь проходит...и вообще...