любовное письмо начала века
Oct. 26th, 2002 06:34 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
signamaxНу да ладно, я опять затаился и замер. Произвел необходимый замер и … замер. Оказалось не более двух аршин земли.
Я умело притворяюсь мертвым – горжусь своим умением, притворением и мертвостью. Я вроде бы здесь, ты вроде бы мне пишешь, я вроде бы отвечаю.
Ясно вижу: где-то за новым кафелем твоей кухни спрессовано мое несбывшееся следующее членистоногое воплощение. Я – там, я - рядом, я - с тобой. Я молчу, и мне не пошевелиться. Сижу – Кафкаю.
Ну ничем и никем абсолютно не занят и не хочу. Рука не ласкает ничего, и ничего не ласкает глаз. Или глазьев. Пассии то в депрессии, то в унынии, то в гипомании – там им и место. Занятия подвижным спортом приносят мышечную радость, а неподвижным – сводят эти достижения к исходной точке невозбужденных колебаний.
Я читаю и перечитываю тебя - мне нравится, и я перечитываю опять. Я заучиваю слова и образы, и вот уже начинаю жить в них. Я говорю как ты, я думаю как ты, я растворяюсь в тебе. Я – ртуть. Я прикасаюсь к драгоценному металлу... и вот он уже рассыпается серебристым прахом амальгамы. Я отравляю все Броуновским движением своих тяжелых молекул. Я принимаю форму твоего кресла, и жду...чтобы принять форму канцелярской кнопки – «садись скорее!».
Твой визг или же «...твою мать!...» отзываются волнами радости по поверхности моих капель. Я пишу тебе градусником по февралю...
...коротко о длинном...
Мы сходимся и расходимся, как рельсы на крупном узле железнодорожного транспорта, что блестят от росы, как от пота и слез, что звенят, как от радостного смеха во время полового акта, что скрипят, простудившись и загриповав, прождав колесницу после пьянки. Это мы с тобой, издалека параллельно идущие, не встретившиеся ни на какой из исторических родин, как родившиеся в один день от одной матери и разлученные....
Мы любим разное и разных, и в разное время, но мы радуемся и плачем в один день, совпав настроениями....Мы разного вида и, что очевидно, пола... Мы вегетативно размножаем самое себя и рады нашей занятостью этим в общем-то бесполезным процессом. Мы - опухоль...
Пальцы прерывают свой батут по клаве на середине фраз. Приходится срочно ставить препинательский знак, чтоб получилось хоть как-нибудь.
Мелодии ненормативной лексики рта твоего доносятся внятно, не в пример общему смыслу изложенного…
Я не чувствую себя жертвой... фу, даже противно... понятие жертвенности не для меня. Чуждо мне понятие жертвенности. Меня предали – тем хуже для них. Это уже их проблемы. Занесли ногу растоптать. Мимо. Укусил себя за левое ухо. Почему-то мне показалось, что именно на левом выдающийся зуб наконец-то займет свое место. Вселенские понятия добра и зла перетекают из пустого в порожнее сами, мы всего лишь клапаны – шепчу я себе в правое. Оно машет в ответ из отражения в узеньком полумесяце маслянистой текилы.
Я скалываю щепотку с жены Лота и растворяю в запахе.
Глаза закрываются, брови стремятся к щекам....
... и тут же все возращается.... Вдох...
Я умело притворяюсь мертвым – горжусь своим умением, притворением и мертвостью. Я вроде бы здесь, ты вроде бы мне пишешь, я вроде бы отвечаю.
Ясно вижу: где-то за новым кафелем твоей кухни спрессовано мое несбывшееся следующее членистоногое воплощение. Я – там, я - рядом, я - с тобой. Я молчу, и мне не пошевелиться. Сижу – Кафкаю.
Ну ничем и никем абсолютно не занят и не хочу. Рука не ласкает ничего, и ничего не ласкает глаз. Или глазьев. Пассии то в депрессии, то в унынии, то в гипомании – там им и место. Занятия подвижным спортом приносят мышечную радость, а неподвижным – сводят эти достижения к исходной точке невозбужденных колебаний.
Я читаю и перечитываю тебя - мне нравится, и я перечитываю опять. Я заучиваю слова и образы, и вот уже начинаю жить в них. Я говорю как ты, я думаю как ты, я растворяюсь в тебе. Я – ртуть. Я прикасаюсь к драгоценному металлу... и вот он уже рассыпается серебристым прахом амальгамы. Я отравляю все Броуновским движением своих тяжелых молекул. Я принимаю форму твоего кресла, и жду...чтобы принять форму канцелярской кнопки – «садись скорее!».
Твой визг или же «...твою мать!...» отзываются волнами радости по поверхности моих капель. Я пишу тебе градусником по февралю...
...коротко о длинном...
Мы сходимся и расходимся, как рельсы на крупном узле железнодорожного транспорта, что блестят от росы, как от пота и слез, что звенят, как от радостного смеха во время полового акта, что скрипят, простудившись и загриповав, прождав колесницу после пьянки. Это мы с тобой, издалека параллельно идущие, не встретившиеся ни на какой из исторических родин, как родившиеся в один день от одной матери и разлученные....
Мы любим разное и разных, и в разное время, но мы радуемся и плачем в один день, совпав настроениями....Мы разного вида и, что очевидно, пола... Мы вегетативно размножаем самое себя и рады нашей занятостью этим в общем-то бесполезным процессом. Мы - опухоль...
Пальцы прерывают свой батут по клаве на середине фраз. Приходится срочно ставить препинательский знак, чтоб получилось хоть как-нибудь.
Мелодии ненормативной лексики рта твоего доносятся внятно, не в пример общему смыслу изложенного…
Я не чувствую себя жертвой... фу, даже противно... понятие жертвенности не для меня. Чуждо мне понятие жертвенности. Меня предали – тем хуже для них. Это уже их проблемы. Занесли ногу растоптать. Мимо. Укусил себя за левое ухо. Почему-то мне показалось, что именно на левом выдающийся зуб наконец-то займет свое место. Вселенские понятия добра и зла перетекают из пустого в порожнее сами, мы всего лишь клапаны – шепчу я себе в правое. Оно машет в ответ из отражения в узеньком полумесяце маслянистой текилы.
Я скалываю щепотку с жены Лота и растворяю в запахе.
Глаза закрываются, брови стремятся к щекам....
... и тут же все возращается.... Вдох...
